Алексей Кручёных. Лирические циклы. 1932–1949 - Алексей Елисеевич Крученых

Алексей Кручёных

Лирические циклы

1932–1949

Сборник стихов

© Книгоиздательство «Гилея», составление, подготовка текстов, комментарии и примечания, 2025

* * *

От составителя

В этом выпуске «Неизданного Кручёных», следующем за изданием поэм, публикуется несколько составленных автором стихотворных серий, которые были обнаружены в архивных фондах. В него не вошла довольно большая подборка текстов «Ирина в снегу» (1931–1933), до конца не выстроенная и содержащая целый ряд недоработанных, а также случайных вещей (к тому же она частично пересекается с воспроизводимой здесь «Книгой ирианной»). Отдельные стихи из двух разных её вариантов будут добавлены к нашим следующим публикациям. В свою очередь, в сборник не удалось включить машинопись «Стихи Ирине» (1932), хранящуюся в Государственном музее В.В. Маяковского. На просьбу с ней ознакомиться мне и моему коллеге был дан отказ, обоснованный тем, что «материалы Кручёных закрыты для доступа исследователей, так как попадают в сферу научных интересов музея». Остаётся надеяться, что спрятанные от посторонних глаз автографы рано или поздно будут изучены и обнародованы – либо сотрудниками этого учреждения, либо кем-то ещё. Впрочем, немалое количество разных «Иринных» стихов мы нашли за пределами упомянутых циклов – они также будут напечатаны в ближайшем выпуске.

Когда сборник был уже сформирован, в одной из многочисленных рабочих тетрадей поэта мы наткнулись на несколько черновых записей мая 1932 года, объединённых общим названием «Косой дождь». Название этого лаконичного и сочинённого почти мгновенно поэтического цикла перекликается с известными строками Маяковского, а его содержание отражает идейные противостояния тех лет. «Косой дождь», появившийся буквально на переломе литературных эпох, и открывает нашу книгу.

С. К.

Косой дождь

6 стихов

Холод на пароме

6 утра

6 стихов

6 минут творенья!

Перестаёт гонг,

обрушиваются

у крепыша

туманные[1] нервы!

Я знаю одно

(для заметки!):

как скрипят позвоночником

переправы весенние!..

Тре-те-те

ти-ти-ти —

«Рембрандт – светотень…»

Рембрандт – светотень,

Гойя – напряжённый ужас

(регистратор сокровищ чужих!!)

Домье – люди/фигуры змеистые.

Только форма жива[2] —

зеленеют ярчайшие

листики!

Если форма вял а —

не спасут её

никакие марксизмы!

Так я,

запершись в сундуке/пустоте

заостряю

косые рифмы!

Пусть и меж

растут мои книги!

«Так, голая техника?..»

Так, голая техника?

Бунт? анархизм?

Но вот что чудно:

глядите, сейчас

выпалзывают перед вами

белоголовые[3] бандиты:

бесконечные вóоды Бальмонта.

«Пройдут огурцы, помидоры…»

Пройдут огурцы, помидоры,

коровы.

Кролики тенью проскачут…

Единое прочно:

новые формы

навсегда[4] осветят

тёмные здания.[5]

«Косой дождь…»

Косой дождь

весенних рифм —

за ним

в разлив

бурлящее солнце.

Смотри, разиня, —

образца

не увидишь

тоньше!..

Книга ирианная

Лириника 1932–1933 гг.

«Книга ирианная». Титульный лист (РГАЛИ, фонд А. Кручёных)

«О, Настя, Настя!..»

О, Настя, Настя!

Забудь и не зови.

И не тащи меня

на ложе страсти,

именуемое

кобыла любви!

Уже вторую неделю

я в мыслях об Ирине

горю и холодею…

Приступ дерзкий

Ради сердца кремнистого

          разгорайся сильнее,

                 острее гори,

                      моих мыслей

                            криминалистика.

Пускай, Арина,

в твою ноздрину

выжжется

огнистое кольцо

нашего колюче-дикарского монисто.

Для твоих глаз,

         распухших до ужаса,

              всю ночь

                  водьём, ледоломом,

                              чесоткой

                                   мозги мои пучатся, —

и всё зазря!

Браслетки – к чёрту!

Всё, Ирина, для тебя, Ирина,

бессмыслица,

и всё, Ирина, не нужно,

как вышедшая, Ирина, из моды, о, Ирина,

на Петрине

дважды и трижды

витрина-смотрина

тряпья…

«Мы не астрономы, Ирина!..»

Мы не астрономы,

       Ирина!

           Только на рассвете

                после бессо[нной] ночи

                        с нами разговаривают звёзды.

Сирена!

Только перед смертью

мы слышим твой голос —

рокочут высокие гимны.

Ирита!

Что же нам делать,

     если оба погибаем

         от острых нарывов

                     бессонницы,

и не выносим

пыльного топота

суесловия?!

«Ирина, Ни грамма прокисшего маргарина!..»

Ирина!

Ни грамма прокисшего маргарина!

Никаких дьявулей!

Дон-Жуан – издохни!..

Эй, рыцарь, главарь и главбум —

держись.

Ягодишку эпизода

        не превращай —

                  в жизнь!..

«Лунная хвоинка, Ирина!..»

Лунная хвоинка, Ирина!

Занозив глаз,

взъерошив подушку бессонницей,

из зубовного скрежета,

треска искр,

тон-чай-шей строчкой,

как галстук крепдешиновый,

я расшил для тебя

ин-ди-ви-ду-аль-ней-шу-ю книгу!

Читай

в лимонный засос

это

единокнижие Иринное!

«Зачем езда в далёкие края…»

Зачем езда в далёкие края,

когда Иран миров

чудес Арина здесь?

Её планетно-ясные глаза

насторожённее,

чем первой осенью

в тигриных пятнах

лес.

И где она —

     дремучий чукча,

               самум араб

                  и могикан айнос.

Разбейте гордые витрины!

Носом в осколки вопьётесь…

Это не сахар и не картошка:

на целый мир —

одна Ирина!

Какое ж, к чёрту,

тут планирование!

На талон не